Яд и кинжал

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Яд и кинжал » Regnum terrenum. О tempora! O mores! » И величайшие клятвы - солома, когда горит огонь в крови.13.07.1495.Рим


И величайшие клятвы - солома, когда горит огонь в крови.13.07.1495.Рим

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

Собор Святого Петра, затем Санта-Мария-ин-Портико.
Глубокий вечер.

2

Хуан не испытывал угрызений совести. Он сделал все, чтобы переехать в Апостольский дворец в тот же день, когда состоялся его разговор с отцом. Возможно, в такой спешке было свое безрассудство, но герцога Гандии это не интересовало, ведь всегда можно сослаться на то, что  предупреждение понтифика о беспорядках в Риме достигло ушей его сына и тот решил на этот раз не проявлять упрямство. Хуана нисколько не смущало и то, что комнаты были еще не готовы, ведь большую часть ночи он собирался провести в спальне своей сестры, так каково же было его разочарование, когда, прокравшись в исповедальню, первое, что ему бросилось в глаза, это оставленная Лукрецией лента.

Раздосадованный, но не заподозривший дурного, Джованни вернулся обратно к себе и, успокоив себя тем, что уж завтра Лукреция точно что-нибудь придумает, моментально провалился в сон. Проснувшись утром, он подумал, что можно навести визит в Санта-Мария-ин-Портико, но теперь уже благоразумие взяло верх. Вместо этого он озаботился тем, чтобы дубликат ключа был изготовлен в срок, и чтобы их свидания не зависели от чужой воли. Желая потрафить понтифику герцог Гандийский остался в своих покоях и теперь с раздражением наблюдал, как челядь сбивалась с ног, чтобы как можно скорее обеспечить комфорт Его светлости.

День тянулся со скоростью улитки. Памятуя о том, что этой ночью ему, возможно, не удастся поспать, Хуан потратил его с пользой, поэтому несчастным слугам приходилось таскать тяжеленные сундуки с максимально возможной осторожностью, чтобы, не дай бог, не нарушить покой папского сына.

Вечером, отдохнувший и посвежевший, Хуан направился по уже проторенному пути, но на этот раз его ожидало разочарование. Сначала он даже хотел уверить себя, что Лукреция просто забыла убрать знак или ей просто что-то помешало сделать это вовремя, но лента не просто лежала, а была повязана так, что сомнений быть не могло - сестра сегодня была в исповедальне.
Хуан постарался найти объяснение, но дурные мысли словно сами лезли в голову. Что, если с Лукрецией постоянно в комнате ночует дама? Или понтифик приказал выставить у спальни дочери стражу? Он предполагал многое, но настоящая причина просто не пришла герцогу Гандии в голову.
Один бог знает, чего стоило Хуану не навестить сестру на следующий день. Не так часто он прислушивался к голосу разума, но тот словно вопил "не ходи!", и на этот раз Джованни его услышал.
Подойдя на третью ночь к кабинке исповедальни, он помедлил, огляделся по сторонам и, пробормотав что-то неразборчивое, решительно вошел вовнутрь.
Если и сегодня он увидит ленту, завтра его уже ничто не удержит от визита в Санта-Мария-ин-Портико.

3

За несколько часов до того, как Хуан вошел в исповедальню, в капелле палаццо Санта-Мария-ин-Портико, принадлежащей также собору Святого Петра, преклонив перед алтарем колени, молилась Лукреция Борджиа. В руках она сжимала ленту.
Сегодняшняя молитва была самой тяжелой.
Ей было неожиданно просто оставить знак, свидетельствующий о невозможности встречи, в первый вечер. Она обрадовалась этой легкости, решив, что справится с собой, что серьезность клятвы поддерживает ее. Во вторую ночь это нехитрое действие далось ей уже с трудом. Сегодня же она поняла, что та простота была коварна. На самом деле она знала, что Хуан ни о чем не будет подозревать в первую ночь, и поэтому ей было спокойно: с ней оставалась возможность повернуть назад. Он не пришел ни в первый, ни во второй день, но обязательно придет завтра за объяснениями.
Она почти завидовала ему, находящемуся пока в неведении и предвкушении будущей встречи. Он не знал, что больше никогда...
Она вновь произнесла про себя это слово, и оно больно отозвалось во всем его теле и набатом откликнулось в душе. Лукреция могла смириться с ночью, с двумя и тремя, но мысли о дурной бесконечности были невыносимы. Она молилась, чтобы ей была послана твердость в исполнении своей клятвы, но тело юной женщины, познавшей объятья желанного мужчины, не хотело отказывать себе и требовало положенного самой природой. Жизнь бесконечная была отодвинута, и сегодняшнему дню нужно было совсем другое.
В молитву ворвалось очередное воспоминание. Подумав о Хуане, Лукреция поняла, что он ничего не знает о ее борьбе с самой собой. Решение не сообщать и не писать ему было правильным, но теперь ее ум отчаянно искал лазейку, через которую могло бы пройти оправдание встречи. Она подумала, что несправедлива к брату, который имеет право знать, что все закончилось. Тогда он не будет мучиться ожиданием встречи, которой не будет. Лукреция решила написать ему и... испугалась, что письмо попадет в чужие руки. Тогда решила поговорить завтра, как только он придет к ней, и... испугалась того, что он не сдержит своего гнева и чьи-нибудь уши все уловят.
Оставалось одно - встретиться с ним этой ночью и все рассказать, объяснить, сохранить твердость и прогнать. Решение принесло с собой облегчение, и это уверило Лукрецию, что она поступит правильно.
Лента так и осталась у нее в руках. Закончив молитву, герцогиня Пезаро поднялась с колен и, заглянув в исповедальню только для того, чтобы забрать повязанную ночь назад ленту, покинула капеллу.
Этой ночью, как только служанка приготовила ее ко сну и ушла, Лукреция закрыла свою спальню на засов, открыла дверь на винтовую узкую лестницу и, забравшись в постель, приготовилась ждать.

4

Ленты не было. Джованни все внимательно осмотрел, правда, когда ему показалось, что под лавкой что-то белеется, то абсолютно серьезно подумывал, не сделать ли вид, что ничего не заметил. К счастью, ему не пришлось делать выбор, это был всего лишь какой-то грязный и невесть как сюда попавший лоскут.
Хуану хотелось поскорее покинуть тесноту исповедальни, но сердце колотилось, как сумасшедшее, что, казалось, этот стук слышен в самом соборе.
- Все спокойно, - беззвучно произнес и замер, на всякий случай прислушиваясь, но вокруг была полная тишина, прерываемая только его же дыханием.

Закутавшись с ног до головы в плащ, Джованни осторожно выглянул наружу - никого. Следующее препятствие - спрятанная за резной деревянной ширмой дверь, ведущая в Санта-Мария-ин-Портико. Закрытая на ключ днем и открываемая только ночью, тогда, когда в Соборе Святого Петра не может быть посторонних людей. Хуан осторожно потянул дверь на себя - дубликат ключа у него был с собой, но вот возможности опробовать его заранее не было - и с облегчением улыбнулся, путь был свободен. Маленькая винтовая лестница - на такой не разбежишься друг с другом, чуть слышный скрип ступенек и вот он уже здесь, перед входом в спальню герцогини Пезаро. Не парадный, а тайный вход для тех, кто хотел бы остаться незамеченным, и как безмолвное приглашение - приоткрытая в ожидании гостя дверь.

Сердце, было унявшееся, вновь заколотило о ребра. 
- Это я, Лукреция.

5

Это было удивительно, но ей удалось задремать. Как раз в тот момент, когда ей показалось, что нервы напряжены до предела и она близка к тому, чтобы сойти с ума от волнения. Сон не охватил ее целиком, а проникал сквозь явь, причудливо сплетаясь с ней. Она видела свою спальню, и ей казалось, что она видит и Хуана и что-то говорит ему. Несколько раз говорила ему о том, что им придется расстаться, но он только смеялся, как будто она говорила ему что-то совсем другое.
Но вот сквозь сон забрезжила явь. Лукреция в самом деле услышала его голос  и проснулась.
- Хуан, - тихо прошептала она. - Я одна.
Послышался звук закрываемой двери и запираемого засова. Она слышала его шаги и поспешно поднялась с постели и потянулась к креслу, на которое был небрежно брошен турецкий халат - давний подарок.

6

Только что Хуан стоял возле двери и вот он уже прижимает Лукрецию к себе:
- Ты больше не одна, - уверял он, одновременно освобождая сестру от остатков одежды.
- Две ночи, целых две ночи впустую, - раз за разом повторял и замолкал лишь только ради быстрых поцелуев.
- Иди же ко мне, - звал, хотя обнимал так, что невозможно быть уже ближе.
- Я выкину все твои ленты, честное слово, выкину, - угрожал, лаская и не давая Лукреции вставить и слова.
- Девочка моя...

7

Она почему-то думала, что он начнет с вопроса, что будет спешить узнать, что же случилось такого, что целых две ночи она не хотела его видеть у себя.
И тогда она ему расскажет.
Но он и не думал ничего спрашивать. Он шептал совсем другие слова. Их говорят не для того, чтобы начать разговор.
- Хуан, - начала она.
Она начала горячо говорить ему о том, что ему надо отстраниться. Ей так казалось, потому что на самом деле, кроме его имени, она ничего не произнесла.
А потом он прижал ее к себе, и его руки заскользили по ее спине, от бедер к плечам, и вместе с их движением все громче и тяжелее стучало сердце. И тогда Лукреция поняла совершенно отчетливо, что есть в этом мире что-то, чего она никогда не предаст и от чего никогда не отречется. И это было притяжение мужчины, к которому так чутко было ее тело. И от этого открытия стало легко на сердце, потому что не надо было притворяться, обманываться и лгать. Теперь она поняла о себе кое-что очень важное. Испытание клятвой было пройдено так, как и должно было.
- Два дня, потому что я была глупа, - Лукреция качнулась назад, увлекая за собой к постели Хуана.
Теперь она торопилась, чтобы не успело какое-нибудь ненужное сожаление, которое вынудит ее запротестовать и все испортит, хотя ничего уже не изменит.
- Хуан, я тебя потом раздену. А теперь не медли. Я должна почувствовать тебя прямо сейчас.

8

Он не заставил себя уговаривать. Прикосновение к обнаженный коже вызвало вспышку, подобную молнии. Он не слышал, что говорила ему Лукреция, не понимал и не хотел понимать. Главное, что сейчас она была рядом, важно, что она - снова его, и каждым своим движением доказывает это.
- Выброшу... все... ленты... - дыхание срывалось, а вместо слов из горла вырывался звериный хрип.

... Чуть позже он вновь станет нежным, многим позже покажет, что она для него значит, сейчас же он просто растворялся в своей сестре, теряя себя, но не выпуская ее, и казалось, что это не два человека, а единое существо движется унисон.

- Девочка моя...

9

Сквозь темноту, которая казалась черной, пока они были ослеплены страстью, медленно проступали серые очертания комнаты. Лукреция лежала в объятьях Хуана. Дыхание постепенно выравнивалось, сознание успокаивалось. Она прислушалась к себе: разочарования не было, как не было угрызений совести или сожаления о содеянном.
"Я не могу без этого жить", - спокойно подумала она.
Это было многим. Ожиданием, предвкушением, чувством полного слияния, наслаждением, восторгом на пике и нежностью отношения. Всему остальному отныне приходилось жить, учитывая это и занимая не более, чем оставшееся место, как уж получится. Теперь не ее отношения с мужчиной должны были учитывать клятвы, обещания и обязанности, а наоборот - все остальное устраивалось так, как определено было мужчиной, которого она желала.
Лукреция приняла это в себе со спокойной гибкостью, свойственной юности. Она не считала свою уступку жертвой. Она уступила не Хуану и не жертвовала себя ему. Все получилось для нее. Но ее отношение к Хуану требовало узнать, как это примет он.
После долгой тишины, когда двое молчат об одном, Лукреция лениво повернулась на бок и посмотрела на любовника.
- В тот день, когда ты был у отца, я тоже была у него. Еще утром. Он потребовал от меня клятвы, и мне пришлось ее дать, - спокойно сказала она.

10

Какое-то время Джованни молча обдумывал услышанное. Он не отшатнулся, не вскричал: "Как ты могла?", - нет,  не было ничего подобного. Можно ли было ждать от женщины, что она проявит твердость?
Положа руку на сердце, разве не дал бы он слово, если бы разговор с отцом пошел иначе? Пообещал бы, не моргнув глазом, и не сделал этого лишь из чувства противоречия и обиды.
- Значит, ты разумнее, чем я, - усмехнулся, укладывая голову Лукреции себе обратно на плечо и дуя ей на затылок.
То, что они сейчас лежали рядом, лучше любых слов говорило о том, какой Лукреция сделала выбор. Вряд ли он для нее был легким... У Хуана оставался только один вопрос, но он догадывался, что лучше ему не знать на него ответа. Те две ночи - было ли это совпадением или его сестра пыталась сдержать слово? Когда-нибудь он ее об этом спросит, но не сейчас. Сейчас же его тело намекало на то, что он готов еще раз подвергнуть Лукрецию греху клятвоотступтичества.

11

- Нет, не разумнее, - покачала головой Лукреция. - Я сделала то, что хотела сделать. Он был несчастен, я не могла его таким видеть. Он попросил поклясться его спасением, и его невозможно было умолить не делать этого. Никогда не видела его таким непреклонным. Я обещала, и он успокоился. Мы расстались, как будто все стало по-прежнему.
Она рассказывала все Хуану, и в ее голове все складывалось и прояснялось. Она дала отцу то, что он ждал от нее. Как месяц назад давала Джани то, что он ждал и хотел получить от нее. Стоит признать, у нее это неплохо получается. И отец теперь доволен так же, как доволен ее муж. И ей спокойно... И было в этом какое-то свое удовольствие, каждый раз свое. Может быть, в этом умении и есть вся она сама? И только что она так же отвечала и угадывала желания Хуана. Только это другое, потому что его желания - отражение ее собственных. Или ее желание рождается из его.
Лукреция провела рукой по животу любовника, и ее губы дрогнули от удовольствия.
- Хуан, - по-особенному позвала она его, как будто он был не рядом с ней.
Лаская его, она потянулась к нему губами. Впервые, желая его, как мужчину, она не избегала думать, что он ее брат. Потребность в этом разделении вдруг отпала.
- Ты мой брат, - прошептала она ему, прижимаясь бедрами. - И любовник...

12

Хуан слушал Лукрецию и мысли, одна противоречивее другой, мешали сосредоточиться. Он и злился на такой прагматизм - неожиданный для него и почему-то вызывающий тревогу, и одновременно восхищался женской гибкостью и умением приспосабливаться там, где, казалось, это невозможно.
- Лукреция... - отозвался словно издалека, но тело, не слушая сомнений, откликнулось на ласку и все вопросы стали казаться мелкими, ничего не значащими. В конце концов, какая разница, почему? И, отринув все, Хуан ответил на поцелуй.
В отличие от Лукреции он никогда не забывал, кто рядом с ним, он уже давно перешагнул через барьер, наверное, в тот самый момент, когда в первый раз подумал о сестре как о женщине, запрет перестал быть запретом.
Усмехнувшись ее "открытию", он подмял Лукрецию под себя.
- Не все ли равно? - спросил, вжимая ее в тюфяк и удерживая себя от логичного продолжения лишь нечеловеческим усилием воли. - Не все ли равно? - повторил, приподнявшись на локте и глядя на Лукрецию потемневшими глазами. - Не все ли равно? - прошептал, проникая ладонью меж ее бедер, и не столько увидев, сколько почувствовав ответ, выдохнул. - Все равно.


Эпизод завершен


Вы здесь » Яд и кинжал » Regnum terrenum. О tempora! O mores! » И величайшие клятвы - солома, когда горит огонь в крови.13.07.1495.Рим